100%

«Пьяный корабль» Рембо: самое поэтичное посвящение морскому судну

О том, что общего у человека с кораблем, может ли последний быть хрупким, «как бабочка в мае», и нужны ли стихи о военной технике.

Да рассеятся ваши сомнения

Если заголовок статьи представил вашему внутреннему взору могучего С. Сталлоне с чащей на груди и автоматом наперевес, вы можете сделать две вещи. Первое — закрыть статью и пересмотреть «Рэмбо: Первая кровь». И второе — продолжить чтение, выбросив навязчивый образ из головы — мы будем говорить совсем о другом.

Один из драматичнейших примеров омонимов. Рядом может встать, пожалуй, лишь пара Берроузов-писателей — Эдгар и Уильям. Один посвятил свой талант Тарзану, другой — будням наркоманов.

Источник

Говорить будем о поэзии и, в частности, о стихотворении, где корабль приравнен к человеку и описан так, как его не описывали ни до, ни после Артюра Рембо — малолетнего французского поэта, который на самом деле сделал для мировой поэзии примерно то же, что Ницше для философии, а Фрейд — для наук о недрах человеческой души. То есть проложил свежие рельсы, по которым она, дерзкая и самоуверенная, пустилась в свободное плавание, где и находится по сей день.

И, между делом, дал кораблю, одной из ключевых фигур волнующей нас боевой техники, новые голос и лицо. Убедитесь лично и возвращайтесь сюда.

Предыстория, или Акселерат акселерату рознь

Стихотворение, о котором идет речь, автор написал в 16 лет. Рановато для такой сильной вещи, подумаем мы, не учтя одну важную деталь. В свои гениальные шестнадцать Артюр Рембо, мальчик из пристойной провинциальной семьи, повидал столько, что нынешним искателям приключений и не снилось.

И не только потому, что Рембо ничего не избегал (скорее, наоборот), а потому, что времена были суровые и к старым, и к молодым. Не вдаваясь в детали, скажем только, что на заре своей юности Рембо успел пережить позорную для родины войну, принять участие в Парижской коммуне 1871 года (той еще мясорубке) и — неизвестно, что хуже — сойтись с матерыми столичными поэтами.

Париж времен Коммуны глазами современника. Максимильен Люс, «Парижская улица в мае 1871 года». Увидеть и умереть во всех смыслах

Источник

Поэт легко стал душой нескольких литературных кружков. При этом надо понимать, что литературные кружки того времени мало напоминали пуританские клубы по интересам наших дней. То есть, если кружок назывался «Дрянные мальчишки» (вариант перевода: «Мерзкие братишки») или «Чертыхатели», это было неспроста. Поэтические озарения сменялись скандалами и драками. Любовь текла рекой.

В общем, Рембо быстро выдохся. Ему было 19. Он завязал с поэзией и решил заняться… бизнесом в африканских странах (где и скончался в канонические для поэта 37 лет, как и положено — в нищете и безвестности).

«Рембо в поисках вдохновения», набросок другого талантливого поэта Поля Верлена

Источник

Но до этого успел сочинить гениальные стихи, многократно всколыхнуть парижскую общественность и попутно прозреть какие-то такие стихотворные эмпиреи, за что позднее (конечно, после смерти) был причислен к первым поэтам-символистам и предтечам экспрессионизма.

Собственно, поэма

Иисус был чернокожим, Кутузов — масоном, а святая Тереза — истеричкой и нимфоманкой. История множится на глазах, как сад расходящихся тропок, который каждый рассаживает в силу способностей и наглости. И только техника надежна и незыблема, и, сдвинь ты хоть одну деталь — не поедет и не выстрелит. За это мы ее и любим.

Рембо — поэт и, как сказали бы сейчас, гуманитарий — военной техникой интересовался мало. Во всяком случае, биографы об этом умалчивают. Кроме того, морские суда как военную технику и без него описывали будь здоров. В романах, операх, на картинах корабли служат человеческим амбициям, подставляя борта волнам, а палубы — рукопашным.

Классический пример «военной» подачи корабля. Томас Луни, «Сражение у Доггер-банки» XVIII век

Источник

Зато, как упомянутый поэт и гуманитарий, Рембо живейше интересовался всем «человеческим» и, собственно, поэзией, которую считал чуть ли не ясновидением. Поэтому у него корабль — человек, которому все осточертело. Корабль, «очеловеченный» настолько, что способен и чувствовать, и говорить, и даже сходить с ума:

…Я, весь в блуждающих огнях, летевший пулей,
Сопровождаемый толпой морских коньков,
В то время как стекал под палицей июлей
Ультрамарин небес в воронки облаков…

(Перевод Б. Лившица)

Кстати, ничего удивительного, что по мотивам поэмы, с ее буйством фантазии, не написано ни одной картины. Согласимся, довольно трудно придать визуальную форму таким образам, как «белобрысый ритм», «окоченелые лучищи», «зуд мрачнейших благовоний».

Еще труднее изобразить сам корабль, «скребший кручи туч», «знавший магнетизм архипелагов звездных» и «опойно вспученный любовью цепкой к морю». И это при том, что автор на момент написания «Пьяного корабля» ни разу не выходил в открытое море!

Многое трудно понять в жизни Рембо. Например, как можно писать такие стихи до 19 лет, а половину оставшейся жизни не писать ничего, не считая канцелярски сухих писем и географических статей, которые никто так и не взялся опубликовать.

Артюр Рембо, неудавшийся торговец, мужчина средних лет в белом и в феске. Смерть уже близко. Африка

Источник

По существу, «Пьяный корабль» — небольшое стихотворение (всего сто строчек!), о котором до сих пор спорят и пишут диссертации. На один только русский язык его переводили такие гиганты литературы, как Владимир Набоков и Павел Антокольский. И это не считая критиков высшего пилотажа.

Если же вам совершенно безразличны все эти литературные дебри и вы просто любите морскую технику, знайте — никто ни до, ни после не вкладывал ни в одно судно столько поэзии.

Корабли-побратимы, или Другие взгляды на корабль

Что такое, в конце концов, корабль? Изначально — инструмент наживы и открытия новых земель ради обогащения (своего или спонсорского). Это в те времена, когда у всех вещей было прямое назначение — помогать человеку выжить и отнять этот шанс у других (в целях самосохранения).

Со временем вопрос борьбы за жизнь поутих, и корабль стал обрастать символикой. Особенно, с эпохой Великих географических открытий, когда раздвинулись горизонты, увиделось нечто совершенно иное, дух раздался вширь и вглубь. А вместе с ним изменился взгляд на многое. В том числе на корабль.

Больше других любили нагружать корабль смыслами и символами люди творческого склада и тонкой душевной организации. Так, европейские мистики XV века видели в образе корабля мотив души-челнока, который носится по морю житейскому, обуреваемый страстями, осаждаемый глупыми желаниями и потопляемый, в конце концов, собственным невежеством.

Иероним Босх. «Корабль дураков» (фрагмент), конец XV века

Источник

Пьер де Ланкр, знаменитый французский судья, отправивший на костер около шести сотен человек, был убежден, что все мореплаватели служат дьяволу. И приводил следующий, красивый, глубоко символичный и образный аргумент: «неверная пашня, по которой, полагаясь лишь на звезды, ведут борозду корабли; секреты, передающиеся из уст в уста; удаленность от женщин; наконец, самый вид этой бескрайней волнующейся равнины лишают человека веры в Бога и сколько-нибудь прочных связей с родиной; и тогда он вверяет себя дьяволу и безбрежному океану его происков» (Мишель Фуко, «История безумия в классическую эпоху»).

«Летучий голландец». А.П. Райдер. 1896 год

Источник

Строго говоря, странных кораблей в искусстве хватало и до Рембо. Особенно, учитывая, что корабль в искусстве — это всегда символ. Иногда целые гроздья символов, как, например, Ноев ковчег, Летучий голландец, «Корабль дураков» Иеронима Босха, о которых тоже до сих пор спорят и пишут диссертации. (В этом смысле World of Warships радует своей простотой и необремененностью. Выстрелил — попал — потопил. Никаких магических слов и подводных камней.)

Кстати, «Корабль дураков» — не только популярный в средневековье образ, но вполне реальная практика, отражающая нравы тех времен. Мишель Фуко прямо называл их «пьяными кораблями», поскольку, груженные безумными отбросами общества, эти суда никем не управлялись и плыли туда, куда заведет стихия.

«Пьяный корабль», похоже, вобрал все эти «странности», со всеми сопутствующими образами, символами и безумствами. Рембо окончательно отправил на дно представления о морском судне как об утилитарном предмете, бессловесной пешке в руках человека.

Справедливость happens

«Диссертации это, конечно, хорошо, но только что с них проку?» — спросит обыватель и будет по-своему прав. Что проку нам, что проку поэту? А тем, кто на этих кораблях плавает и фактически проводит на них жизнь? Все это вопросы риторические.

Мы же можем только констатировать, что память о «Пьяном корабле» и его авторе жива. А значит, справедливость все-таки иногда торжествует.

Так, в Марселе, где поэт умер, в 1989 году «Пьяному кораблю» установили памятник — такой же взбалмошный и потрепанный. Где-то по Франции разбросана еще пара-тройка.

Памятник «Пьяному кораблю» в Марселе. Автор Жан Адамо. 1989 год

Источник

Где-то в Тихом океане в 1990-е годы курсировал (в карточке судна значится «Dead») корабль CGM Rimbaud, предположительно названный в честь того самого Рембо. Обычное грузовое судно, ничего особенного.

Корабль CGM Rimbaud. Где-то рядом с Новой Каледонией. Фотография 1994 года

Источник

Условно благодарностью можно назвать интерес к персоне Рембо со стороны производителей масскульта, для которых любая маргинальность — золотое дно.

Влияние его личности в культуре колоссальное: от Владимира Набокова и Джека Керуака до Боба Дилана и Джима Моррисона.

Что до поэзии, то в двадцатом веке она, по словам одного из биографов Рембо, «прошла под знаком определяющего влияния этого Маленького Шекспира». Его стихи спровоцировали шквал подражаний.

Title

Поэзию в массы.Текст «Пьяного корабля» на уличной стене. Где-то здесь стихотворение было впервые прочитано автором в 1871 году

Источник

На улице Феру, в любимом Париже, «Пьяным кораблем» расписали целую стену. А вот похоронили Рембо в нелюбимом Шарлевиле, который, по словам самого поэта, выделялся «крайним идиотизмом среди маленьких провинциальных городков».

Резюме

Надгробья поэтов и других мастеров слова традиционно выделяются на фоне надгробий простых смертных каким-то словесным изыском. Чтобы сразу было ясно, кто перед тобой лежит.

Это может быть что-то глубоко биографичное:

И чaшa скорби и тоски
Полнa слезaми тех,
Кто изгнaн обществом людей,
Кто знaл позор и грех.

(Оскар Уайльд, из «Баллады Редингской тюрьмы», где несравненный гений провел худшие годы своей жизни, познав прежде грех и позор.)

Или что-то велеречивое и отгоняющее смерть:

Но нечто есть во мне, что не умрет,
Чего ни смерть, ни времени полет,
Ни клевета врагов не уничтожит,
Что в эхе многократном оживет.

(Лорд Джордж Гордон Байрон)

Надгробие Оскара Уайльда. Пятна на сфинксе — следы поцелуев поклонниц писателя

Источник

Что-то из собственных сочинений:

Так мы и пытаемся плыть вперед, борясь с течением, а оно все сносит и сносит наши суденышки обратно в прошлое.

(Фрэнсис Скотт Фитцджеральд, из «Великого Гэтсби»).

Или что-то остро поэтичное: «Здесь лежит тот, чье имя написано на воде» (Джон Китс, совсем молодой поэт, установивший новый рекорд преждевременной кончины для стихотворцев).

На надгробье Артюра Рембо значится лаконичное «Молитесь за него» («Priez pour lui»). Что тут скажешь. С другой стороны, что еще мы можем сделать для большого поэта?